В Донецке удивительный вечерний свет…

В Донецке удивительный вечерний свет. Такого нет больше нигде. Так и хочется назвать его «невечерним» – хотя он, увы, преходящ. Какие-то полчаса перед и полчаса после захода солнца в ясный день город заливает этот теплый и легкий свет. В нем нет элегантной патины закатов Таврии или бархатистой чувственности Кавказского побережья, нету вечерней неги близлежащего Азовского моря, а по сравнению с акварелью нашего балтийского света, его дымчатыми лессировками – он, пожалуй, простоват. Но простоват так же, как просто и ясно твореное золото икон – смесь золотого порошка со смолой, которым выполняют нимбы святых.
Вот и тем вечером мелькающие за окном автомобиля острова зелени среди городской застройки: густые пятна сирени и готовые вспыхнуть розовыми свечами каштаны на фоне золотистой листвы, — напоминали гобелен райского сада.
Сад этот был населен.
Вот начало бульвара Шевченко с памятником украинскому барду напротив донецкого «Белого дома» — здания областной администрации. Здесь начались народные выступления за Россию весной четырнадцатого. А осенью двадцать первого мы курили на балконе одного из близлежащих домов с двумя военными – моим другом и его товарищем, героическим танкистом дядей Витей. Резная листва кленов во дворе поблескивала в свете фонарей, словно театральные декорации. Обожженный снаружи и изнутри танкист со сдержанной яростью говорил о пропасти между русскими и украинцами, куда мы падаем уже восьмой год.
Дядя Витя упадет в эту пропасть, погибнет в битве за Мариуполь — примерно через полгода.
Вот переулок, усаженный акациями (скоро они зацветут). Здесь квартира приятеля, где было проведено немало веселых часов. И сюда же я завалилась после выхода из Мариуполя, где работала с батальоном во время боев за город. Была середина мая, «азовцы» вылезли из своих подземелий и сдавались, а Донецк еще не накрыло кошмарной волной ракетных обстрелов – они начнутся чуть позже, в июне.
На квартире уже обосновалось несколько добровольцев – волонтеров и военных. В одно утро там я проснулась от взгляда, натурально, орка: ополченец Олег с порванным гранатометным выстрелом лицом предложил мне послушать стихи собственного сочинения, а затем дать ему на опохмел. Сделка не состоялась, но с парнем этим мы подружились. Да и стихи у него оказались неплохие.
Олег пропадет без вести три с половиной года спустя на направлении Константиновки.
Вот поселок частного сектора между Куйбышевским и Киевским районами. Сюда я подскочила в октябре двадцать третьего для того, чтобы поговорить о поставках дронов в ленинградский полк мобилизованных. Было солнечное утро, мы сидели на террасе частного дома с ополченцем и волонтером Андреем и командирами взвода беспилотной авиации – Сергеем и Димой. Я крутила в пальцах подобранный у дома грецкий орех с мягкой еще кожурой, исходящий йодистым запахом. «Там еще лещина есть. Можешь набрать», — внезапно перебил разговор о «мавиках» и «камиках» вальяжный бородатый Дима. Я набрала потом лещины – эти орехи еще долго лежали у меня на кухне в плетеной вазочке.
Когда зимой следующего года придет известие о смерти Андрея, мой взгляд упадет на эту вазочку. Я возьму из нее орех, сожму в пальцах, он не поддастся – кожура уже затвердела.
Сергей и Дима погибнут примерно через год после той встречи, вместе со своим расчетом.
Вот пустынная уже ввечеру площадь с памятником шахтеру, символом Донецка. Шахтер держит в распахнутой ладони сколок антрацита. Здесь в сквере среди каштанов мы как-то сидели с туляком Димой, который ушел на фронт вскоре после рождения дочери. Один из ближайших моих друзей, музыкант, тонкий человек… Была глубокая осень – но еще тепло. Так бывает здесь: неожиданно теплый вечер. Разговор был долгим и невеселым. Когда прощались, я перекрестила его вслед.
Димы не станет ровно через год, в такой же сладкий южнорусский ноябрь, когда деревья теряют последнюю листву, но еще висит, бродит на лозе виноград и вокруг него вьются сонные полупьяные осы. Жена опознает Диму по видео. Ранение в голову, мгновенная смерть.
… Сейчас те каштаны, под которыми мы сидели тогда с Димкой, впитывают весенний свет и излучают его, одновременно. А я думаю о том, скольких людей мне уже в этом городе недостает. Не уверена, что каждого из них – да хоть кого-нибудь – можно счесть святыми… Но память о них освещает Донецк и после захода солнца — в то время, что фотографы называют золотым часом.
Иногда я думаю: а сколько времени нам отпущено перед тем, как в этом городе останется только свет?…