Признаться, после трёх достаточно тяжёлых недель в Донецке, омраченных трудными реалиями, тревогой о судьбах ближних вовсе не в абстрактном смысле, попытками найти какие-то возможности помочь — сложные чувства вызывают доносящиеся из столиц отзвуки культурно-патриотического воодушевления.
Всё это, наверное, прекрасно — но очень далеко от земли. На которой воодушевление если у кого и присутствует — то ощущается совершенно иначе.
Например, как радость пехотинца, когда, задрав лицо к небу, он видит не жирно дребезжащую по чьи-то души «Бабу-Ягу», не визжащий «камик» и не злобную мушку дрона-разведчика, а живых, Богом и природой сотворенных птиц… Парящего ястреба или журавлиный клин.
Не знаю, возможно ли для художника рассказывать о войне — даже если он знает, о чем говорит — людям, от неё далёким, так, чтобы не рвать в душе нить этого взгляда в небо. Взгляда, исполненного страха, надежды, нечаянной радости.
Пока есть ощущение, что вовлечение в реальность «гражданского пафоса» почти неминуемо рвёт связь с сутью того тяжелого, грязного, бесконечно выматывающего дела, какое есть война.
Такие мысли окутывали меня первые сутки по вступлению на почти мирную и великолепную даже в предзимье землю Тавриды. Где двор встречает тебя цветущими дикими розами и грациозными плясками молодых котов, которых ты помнишь ещё сосунками, они родились этой весной. У них шёлковая, отросшая к зиме шерстка и нежно-просящие глаза существ, которые пока видели только хорошую сторону человека.
Так природа начинает примирять тебя с контрастом войны, которая делает всё новые и новые дыры в ткани бытия, в душевной ткани, и миром, который горделиво укутывается в эту ткань, словно в багрец знамени — окрашенный вовсе не его кровью.
А затем ты идешь в небольшой храм античных очертаний, фундамент которого помнит ещё генуэзцев, а камни, на коих он покоится — и самих эллинов.
И видишь, как изменился за три года приход — тогда были в основном «платочки», старушки и женщины средних лет, а сейчас в храме много молодых лиц, много мужчин. Некоторые — в форме.
Диакон с амвона густо возглашает слова послания апостола Павла:
«…Итак я, узник в Господе, умоляю вас поступать достойно звания, в которое вы призваны,
со всяким смиренномудрием и кротостью и долготерпением, снисходя друг ко другу любовью,
стараясь сохранять единство духа в союзе мира.
Одно тело и один дух, как вы и призваны к одной надежде вашего звания;
один Господь, одна вера, одно крещение,
один Бог и Отец всех, Который над всеми, и через всех, и во всех нас.
Каждому же из нас дана благодать по мере дара Христова… «.
В этот момент ты смотришь на народ и чувствуешь запах озона, словно бы только что в храме пронеслась гроза. Он кружит тебе голову — и это именно то воодушевление, что не рвёт связь с горькой истиной, открытой тебе, но будто вьет из её нитей корабельный канат, связывающий нас с небом живых, чудесно сотворенных птиц.
Мнение автора может не совпадать с позицией редакции Суворов-пресс
Хорошо пишет она